JewishNews / Интервью / Илья Резник: «Гнев поэтов я вызываю

Илья Резник: «Гнев поэтов я вызываю тем, что утверждаю: «Писать стихи легко» «Бульвар Гордона» Автора несметного количества шлягеров и хитов, корифея советской и российской эстрады почитатели по привычке называют поэтом-песенником, а между тем с неменьшим энтузиазмом Илья Рахмиэлевич пишет оды пограничникам и марши милиционерам, салфетные стихи и кулинарные сонеты, эпиграммы на промокашках и любовные послания на сухих лепешках. Из-под его неутомимого пера вышел даже текст российского гимна на музыку Глинки (хотя переплюнуть официального «гимнописца» Сергея Михалкова ему все-таки не удалось). Прибавьте к этому внушительному перечню ставшие бестселлерами книги «Алла Пугачева и другие» и «Жизнь моя — карнавал!», хулиганскую поэму «Мужики» (воспевшую, пардон, четырехъяйцевого полового гиганта Степана Писдрюкина) и роман в стихах «Приключения Бобы Грека», где автор не без удовольствия лягнул родимый шоу-бизнес... Поразительная всеядность — как будто чувство голода, от которого многие питерцы, пережившие блокаду, не могут избавиться до сих пор, неведомым образом переплавилось у поэта в творческую ненасытность. Впрочем, сам он предпочитает в этом контексте слово «запойный». Ироничный седовласый плейбой, перед которым капитулируют неприступные красотки, козырный туз, восседающий во всевозможных жюри, снисходительный мэтр эстрады — таким мы знаем Илью Резника. (Мужья Аллы Пугачевой, с которой его связывают многолетние песенные узы, называли его проще и емче — «барин»). Разве сегодня, глядя на этого холеного господина, скажешь, что он рос брошенным ребенком, которого усыновили и воспитали приемные родители отца — добрые, но чужие, по сути, люди? В юности долговязый застенчивый парень мало напоминал баловня фортуны — скорее, гадкого утенка, эдакую Золушку в штанах... Работал электриком на механическом заводе, рабочим сцены, лаборантом в мединституте, а в студенческие годы жил с бабушкой на свою 22-рублевую стипендию и ее 29-рублевую пенсию... Резник не миновал черных списков на радио, дважды поступал в Союз писателей и, хотя книги его издавались, был оба раза отвергнут. Где сегодня те заносчивые литературно-номенклатурные бонзы, о которых впоследствии поэт написал: Литдряни в изобилии. Да, раньше были имена... Теперь — одни фамилии. А вот Илья Рахмиэлевич стал культовой фигурой, и регалий его на троих хватит: народный артист России, лауреат 16 международных конкурсов и премий — от «Серебряной лиры» до «Овации», орденоносец... Разве что большие деньги прошли мимо, поскольку в период становления российской шоу-мафии Резник находился в отъезде. Он даже вынужден был продать большую московскую квартиру — чтобы, по его словам, помогать детям. Их у него четверо: старший сын Максим работает в спортобществе «Динамо», дочь Алина учится живописи и искусствоведению в университете Германии, где уже 15 лет живет со своей мамой, внебрачный сын Евгений — студент юридической академии, а младший Артур — еще школьник... Впрочем, разговоры о личной жизни для мэтра — табу. «О чем вы мечтаете?» — спросили у него журналисты в канун 70-летия. «Чтобы мои родные и близкие были здоровы», — ответил он. Действительно, что еще нужно для счастья поэту, который не перестал писать, ежедневно проплывает не менее полукилометра в бассейне, проводит концерты в самых престижных залах: от Кремля до храма Христа Спасителя, — а к своему юбилею издает книгу «Молитвы», которую уже успели окрестить «Евангелие от Ильи»? «Талант сочинает, потея, а гений ворует у Бога». Я, например, подворовываю немножко» — Да уж, Илья Рахмиэлевич, смотрю на вас и диву даюсь. Потрясающе выглядите, и даже не верится, что 4 апреля вам исполняется... — ...ради Бога, не произноси эти цифры вслух!.. (Смеется). Шучу. Я не кокетка — мне стукнет 70. (Шамкает). Семьдесять. — Хм, а на сколько себя ощущаете? Небось, на 15-16? — Ну, не на 70 — точно. Вчера, кстати, был на одном юбилее и встретил там двух ребят, которым по 60. Оба уже глубокие старики, а наш поэт Андрей Вознесенский расстроил меня просто до слез — больной, еле передвигающийся человек... Страшно: что все-таки делает время с людьми... Тото Кутуньо тоже какой-то желто-синий, худой и больной — правда, пел замечательно. Грустно, но что делать? — Историю советской, российской эстрады представить без вас невозможно: вы никогда не подсчитывали, сколько стопроцентных хитов написали? — Нет, но... На днях у меня вышла — обязательно тебе подарю — книжка «Лучшие песни», и там 250 текстов... Крепких, мощных таких песен, если навскидку, у Аллы, я думаю, штук 30, у Лаймы — 15, у Леонтьева — пять. Еще у Любы Успенской «кабриолеты» всякие, у Вовочки Преснякова «Стюардесса» и «Странник» — ну и так далее... Много, но я не считал: это не интересно. — Мне приходилось слышать, как маститые, знаковые, можно сказать, поэты снисходительно цедят сквозь зубы: «Та-а-а, подумаешь, песенная поэзия! Такое любой рифмоплет написать может»... — Я тоже такое слышал... — Тем не менее жанр этот совершенно особый... — Дима, прости, перебью... Ничего, если чуть-чуть побрюзжу? Я вот размышлял: если бы у Светлова, которого мы считаем великим, не было песен «Гренада» и «Орленок», кто бы его знал? Кто помнил бы Ярослава Смелякова, если бы не его «...постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом, в изголовье поставьте упавшую с неба звезду»? Маргинальный был бы поэт, и известен бы он был лишь некоторым любителям поэзии: нескольким тысячам человек — и все, а миллионы не подозревали бы о его существовании. Поэтому пусть господа классики нос-то не задирают... Я, конечно, дразню их порой, говорю, что стихи писать... — ...каждый может... — Нет, далеко не каждый, но если ты настоящий поэт, тебе это дается легко, радостно... Как сказал один мой знакомый: «Талант сочиняет, потея, а гений ворует у Бога»... Я, например, подворовываю немножко, поэтому у меня много лирики (потом почитаем с тобой «Квадрат четверостиший»). Это же внутренний монолог, в ходе которого душа к людям выпархивает, так разве надо рвать жилы, чтобы открыть ей окошко: «Лети!»? Если корпишь над столом, мучаешься, значит, ты не поэт, а стихотворец, стихосложитель. — Ваши коллеги иногда признаются: «Ночью, бывает, вскакиваю, хватаю ручку, бумагу и только успеваю записывать — не иначе оттуда диктуют»... — Правильно, правильно! У меня вот такое состояние было неделю, когда я писал «Молитвы», — мне их послал Боженька. Вообще, интересная история произошла. Стихи я записывал на разных листочках, а когда этот поток иссяк, бумажки куда-то положил. Потом спохватился, но они словно в воду канули — ни клочка не нашел, а ведь ни одного слова не помнил, потому что сочинялось все ночью... Я был потрясен, ужасно досадовал на себя, и тут звонит друг, замечательный художник Игорь Каменев. Обнаружив меня в совершенно расхристанном состоянии, спрашивает: «А что это у тебя такое настроение неважнецкое?». — «Помнишь, — говорю, — я тебе по телефону читал молитвы? Не сохранилось ни строчки». Он радостно: «Не переживай! Я никогда в жизни не записывал телефонные разговоры, а тут почему-то включил автомат, и все твои молитвы на пленке остались». — Потрясающе! — Мы эту запись расшифровали, он сделал замечательные иллюстрации, и вышел маленький томик, а буквально через неделю с благословения патриарха Алексия II увидит свет — тьфу-тьфу! — книжка «Молитвы» с фотографией, где мы со святейшим вместе запечатлены. Издание это будет очень красивое, но эксклюзивное, тиражом 500 экземпляров. «Гнев поэтов я вызываю тем, что утверждаю: «Писать стихи легко» — Любопытно, какие из самых известных своих песен вы написали в один присест — от первой строчки и до последней? — Так появилась очень популярная в свое время «Посидим, поокаем», с которой Алла, собственно, и начинала... Ленинградский театр имени Комиссаржевской, где я служил, был на гастролях в Кишиневе, и там я влюбился в прекрасную молдаванку — ей, по-моему, мотоцикл за красоту подарили. К сожалению, встречались мы только один день — надо было уезжать, а я неприкаянный был, холостой и рванул в Одессу... А-а-а, нет, не так! Я встретил ансамбль «Калинка» Лавровского — это были питерские «Поющие гитары». Ребята сказали: «А мы в Одессу». — «Ну, я к вам приеду». Сел на электричку «Кишинев — Одесса», которая шла три часа, — и вперед, а рядом умостились две бабки. «Ну чаво у тебя? — спрашивает одна другую. — Как живешь-то?». — «Да ничаво хорошего», — вздыхает ее подруга, и я, пока в электричке ехал, написал: «Хорошо бы хорошо... — ...целоваться вволю... — ...да ниче хорошего». Много песен родилось, так сказать, набело — тот же «Маэстро»... Помню, у нас с Аллой были концерты в Омске: в шесть часов начинал я — она выходила гостем, а в девять был уже ее сольник — там я стихи, посвященные ей, читал, пел пару песен... Все остальное время мы бражничали. — Хорошее слово! — Да, да! Сидели с музыкантами, ели мясо с редькой (до чего вкусно было!), ну и выпивали, конечно, немножко. Алла мне говорит: «Илюшка, Люда Дубовцева с «Маяка» запись прислала — давай послушаем», а Людочка все время лоббировала Паулса, с которым дружила. В тот раз она предложила его «Два стрижа» — замечательную песню на превосходные стихи Вознесенского. — Ее Ольга Пирагс, по-моему, спела... — Совершенно верно — мы как раз и включили Олину запись... Алла спрашивает: «Ну как?». Я поморщился: «Ты что, будешь ее перешибать? Это же неэтично». Мы еще закусили, и вдруг трам-тарам! — идет просто инструментальная пьеса. «Вот оно!» — говорю. Пугачева подхватила: «Да! Давай для маэстро напишем стихи». — «А называться она будет «Маэстро», — сказал я и ушел в свой номер напротив. В семь утра (Алла еще спала) я просунул под дверь ей текст «Гаснет в зале свет...» — целиком. Это был уже чистовик — от силы два-три слова потом исправили. Позвонили Паулсу. Я выступал в роли свахи, а Алла все отмахивалась: «Твой хуторянин... Опять ты с ним носишься...». Постоянно требовались какие-то усилия, приходилось ее уговаривать взять очередную вещь Раймонда... Она же в свое время не захотела исполнить «Еще не вечер». — А вы предлагали? — Конечно. Я ей потом сказал: «Видишь, ты отказалась, а Лайма сделала себе на этой песне карьеру». — Возвращаясь к особенностям песенной поэзии, вы можете объяснить, в чем ее отличие от остальной? — Разница прежде всего в технологии. Когда пишешь стихи, ты человек счастливый. Выбирай хоть гекзаметр, верлибр или амфибрахий, рифмуй так-сяк, бери любые слова: хочешь «метрополитен» или «синхрофазотрон» — пожалуйста, а в песне круг ограничен. — Вы сами-то знаете, каким должен быть хит? — Нет, и сказать заранее, что получится, нельзя никогда. — Так это не просчитывается? — Ни-ког-да! Мы с Аллой, например, думали, что «Ты и я, мы оба правы...» станет у нас хитом. Полгода готовились к премьере, записывались для «Новогоднего огонька» — это еще предтеча клипов была. У меня в Питере собрались тогда Паулс, Славушка Зайцев, еще кто-то... Такое общество, что Алла очень органично начинала петь: «Глазам не верю...»... Короче говоря, ничего не получилось. Плохо сняли: только общие и средние планы — и ни одного крупного. С Аллой было совсем худо, у нее началась истерика (мы так на эту песню рассчитывали), а вот «Старинные часы» я написал — тьфу! — за 25 минут... — ...народ ее полюбил... — ...и она стала великим хитом. Нет, «Ты и я, мы оба правы...» сейчас тоже постепенно внедряется, но сколько времени прошло — 25 лет. Видишь как? Поди знай, поэтому очень трудно что-то предвидеть... — Когда вы пишете стихи, какая-то мелодия в голове синхронно рождается? Вы представляете, как это должно звучать? — Конечно, только не мелодия — ритм. Вот как появился «Квадрат четверостиший»? Только песней мне заниматься неинтересно, поэтому я все время меняю жанр: то сонеты пишу, то частушки, то поэму, а в промежутках — сказки и детские песенки: у меня полтора десятка детских книг вышло... Недавно в рамках программы «Динамо» — детям России» я подарил шесть тысяч своих детских книг — они очень красивые. Будь ласка, поглянь сюди! (Пока