ПОЭТ ПЕЧАЛИ, ГНЕВА И ЛЮБВИ

ПОЭТ ПЕЧАЛИ, ГНЕВА И ЛЮБВИ Матвей Гейзер Как нам петь песнь на чужой земле?.. Хаим-Нахман Бялик – великий еврейский поэт и мыслитель, известный и популярный не только в еврейской среде. “Как все крупнейшие поэты, Бялик общечеловечен”, – сказал о нем М.Горький. “Имя Бялика, разумеется, было знакомо каждому образованному человеку в России, – писал в некрологе о нем Владислав Ходасевич. – Но знакомство это было довольно отдаленное, даже смутное. Бялика знали у нас по переводам, сделанным л. Жаботинским. Ряд его стихотворений был также переведен Вячеславом Ивановым, Федором Сологубом, Валерием Брюсовым и другими. При всех достоинствах этих переводов ими, конечно, не заменялось знакомство с подлинником. Х.-Н.Бялик. Портрет работы Л.Пастернака. 1916 год. Прочесть Бялика в подлиннике могли слишком немногие, потому что писал он преимущественно на древнееврейском языке, том самом, на котором была создана Библия, который после того, как еврейство утратило самостоятельное политическое бытие, постепенно перестал быть языком разговорным, но сохранился в литературе – и который теперь воскресает как разговорный в Палестине. Еврейская поэзия, начавшая бытие свое с Книги Бытия, не пресеклась и в рассеянии... Еврейская муза как бы выведена из ее тематического гетто, в котором она была обречена однообразию и провинциальности. Таким образом, преобразованное национальное сознание вывело еврейскую поэзию на простор поэзии всеобщей. Этим глубоким изменением своей жизни она всего более обязана Бялику”. Мрачные века рассеяния, казалось, заглушили поэтический голос еврейского народа. А может быть, народ Израиля верен обету, который он дал в годы вавилонского пленения – не петь песен Сиона на чужбине. Но любовь к поэзии, ниспосланная евреям самим Б-гом, сопровождала их по дорогам средневековой Европы, по улицам еврейских местечек, черте оседлости бывшей царской России, Российской империи. Вероятно, образнее всего мысль эту выразил Бялик: «Многочисленные группы евреев, бежавших от меча и разгрома, из поколения в поколение, из века в век тянутся вереницами по дорогам со священными свитками в объятиях. Несметное количество отделенных людей из народа, синагогальных служек, портных, сапожников, умирают перед священными ковчегами, защищая свою святыню. Сколько скромных подвижников, скрытых праведников, людей, обрекающих себя на "добровольное изгнание" из религиозного рвения, скитаются с места на место, с посохом в руках и котомкой на плечах, храня в своем мешочке для талеса и филактерий свою священную и любимую книгу...» Впоследствии русский поэт Моисей Цетлин напишет: Жили здесь мы долгие века. Час пришел. Пылят опять дороги. мидраш. Ветер и закат. И в крови израненные ноги. В небесах провидческие звуки. Глас судьбы. Диаспора вечна. Кладбища протягивают руки. Нету сил. Но в путь велит она. Пути диаспоры еще в XII веке привели евреев в Волынь, область на северо-западе Украины. Евреи жили здесь и во времена, когда земли эти отошли к Литовскому княжеству, и в годы, когда здесь владычествовали поляки, и позже, когда область эта стала частью Российской империи. Маленькое местечко Рады на Волыни стало знаменитым лишь тем, что в нем в семье местного мечтателя-неудачника Ицхока-Иосефа Бялика  и его жены Дины-Привы в 1873 году родился сын Хаим-Нахман. По этой единственной причине оно вошло в еврейскую историю. Забытые миром глухие углы... Безрадостное детство выпало на долю Хаима-Нахмана. Отец его, стойкий неудачник во всех предпринимаемых им делах, умер от непосильно тяжелой жизни и тоски в 1880 году. Хаима-Нахмана забрал к себе дедушка, благочестивый еврей Яаков-Мойше, талмудист, живший в предместье Житомира. Именно в эти годы – а провел он в доме деда без малого десять лет – Хаим-Нахман полюбил Тору и Талмуд, стал ревностным талмудистом, что привело его к замкнутости, одиночеству, даже к отшельничеству. Мальчик познал таинства каббалы. Уже  после бар-мицвы, решив получить образование более широкое по сравнению с тем, что дают в хедере, Бялик переезжает в ешиву в Воложине, где преподавали известные раввины XIX века. Но Х.-Н. Бялика привлекла туда также   возможность получить, кроме , и светское образование, изучать русский язык. Наряду с бедностью будущий поэт познал и счастье: его очаровала красота Полесья с ее березовыми лесами, чередующимися с необозримыми полями и заливными лугами. Это оставило неизгладимый след во всем творчестве Бялика. Всю жизнь его не покидали воспоминания детства. Я рос одиноко, и в детстве безлюдном Любил притаиться, уйти в тишину; светлом и чудном Шумела, бродила, подобно вину... Друзей было много: и пташка, и мошка, И куст, и березка, и кучка грибов, Луна, что стыдливо сияет в окошко...                    (Пер. В. Жаботинского) Уже в раннем творчестве Бялика звучит мотив, роднящий величайшего еврейского поэта XX столетия с его великим средневековым предшественником Иегудой Галеви. В нем, как и у Галеви, сначала непроизвольно, потом осмысленно пробуждается ностальгическая тоска по исторической родине: Как нищий, стою перед нивой, могучей, веселой, богатой, И мучусь своей нищетою, и сердце так шепчет упорно: Не я вас, колосья, взлелеял, не я в вашем поле оратай, Не я эти зерна посеял, не мне и собрать ваши зерна. И все ж я люблю тебя, нива, и в сердце, тобою согретом, Мне вспомнились пахари-братья на нивах моей Палестины. Быть может, вот в это мгновенье они отвечают приветом На мой молчаливый, но страстный привет из                                                                                          чужбины.                                                                   (Пер. В. Жаботинского) Молодой Бялик, как и юный Галеви, посылает свой "молчаливый, но страстный привет" стране, которую никогда не видел, но она живет в его сердце, бережно хранившем предания предков. По-видимому, под влиянием взрослых "одноклассников" (в молитвенной школе в Воложине с ним вместе учились старые евреи – знатоки еврейской истории и древних учений) Бялик в начале 90-х годов приступает к созданию автобиографической поэмы "Подвижник", которую завершил в 1895 году: Еще сохранились на нашей чужбине Забытые миром, глухие углы, Где древний наш светоч дымится поныне. Чуть видно мерцая под грудой золы, Забитые души, унылые души, Последние искры большого костра, Там чахнут, как травка, средь зноя и суши Без срока, без смысла, без зла и добра...                                (Пер. В. Жаботинского) Не день, не неделю, не месяц он занят, – Шесть лет в этом доме провел он подряд, Здесь детство завяло, и юность уж вянет, И выцвели щеки, и вылинял взгляд...                                (Пер. В. Жаботинского) В 1895 году поэт вопрошал о своем народе: "Зачем он родился и гибнет без цели?" Спустя два года он напишет стихотворение "Да, погиб мой народ", которое закончит неожиданной (может быть, даже для самого себя) мыслью: Если стяг и взовьется, и вновь загремит Звук трубы, предвещая неволе конец, – Встрепенется ли труп, оживет ли мертвец?..                                                       (Пер. Л. Яффе) Конечно, можно не соглашаться, даже спорить с Бяликом – народ, пронесший учение предков и язык Торы через столетия, едва ли можно назвать трупом. Стихотворение это написано в конце XIX века, в пору реакции и расцвета антисемитизма. Десятью годами раньше поэт С.Я.Надсон написал свое знаменитое стихотворение "Я рос тебе чужим, отверженный народ": Но в наши дни, когда под бременем скорбей свое чело и тщетно ждешь спасенья, в те дни, когда одно название "еврей" в устах толпы звучит как символ отверженья, – когда твои враги, как стая жадных псов, на части рвут тебя, ругаясь над тобою, – дай скромно встать и мне в ряды твоих борцов, народ, обиженный судьбою. Но Хаим-Нахман Бялик вовсе не считал еврейский народ "обиженным судьбою": скорее всего, его мучили обида, боль за то, что "рабский страх пред бичом, пыль вседневных забот", "гнет цепей вековых" иссушили ум народа, и он потеряет веру “в грядущий рассвет". Уныние – грешно. Смирение с унижениями, безмолвие – . Цена расплаты за это – высокая: евреи черты оседлости в XVI веке познали , в XVII – жесточайшие погромы, чинимые казаками Богдана Хмельницкого. Бялик каждым своим словом поэта-пророка призывал свой народ к возрождению, к борьбе: Что плоть вашу ели, – еще ль не довольно? снедь добровольно?                                (Пер. Вячеслава Иванова) А если народ не воспрянет духом, то унижения и погромы неминуемы. 6–7 апреля 1903 года, в первый день христианской Пасхи, в Кишиневе и его окрестностях произошел жесточайший еврейский погром. Сотни убитых и раненых, искалеченные судьбы практически всей еврейской общины  – вот цена, "уплаченная евреям" Кишинева не только за юдофобство Крушевана и его сподвижников, но и за то, что народ еврейский, "через ночь роковую скитаний бродя, ...веками не создал пророка-вождя". Здесь снова можно не соглашаться с Бяликом, достаточно вспомнить Реубейни, "еврейского рыцаря", попытавшегося поднять евреев средневековой Европы на борьбу с инквизиторами и вывести их в Палестину. Можно возразить Бялику, но было бы несправедливо не видеть в нем пророка, который звал народ к борьбе за свою честь и достоинство. В своей маленькой поэме об Иисусе Навине он, напоминая о жертвах, принесенных народом во время Исхода из Египта, писал: Но вперед, без грусти по телам , Жаждавших неволи и рабами павших! ...Пусть им сладко снится дальний край неволи, Прелести спокойной, сытой, рабской доли... В путь безвестный, новый! Край оставьте дикий, Но в груди восторга заглушите крики! В новый край идешь ты, где не будет манны, В край, где хлеб добудет труд лишь безустанный Есть на белом свете, за пустыней сонной, Край широкий, вольный, солнцем озаренный...                                                       (Пе